Один мой знакомый говорил, что кориандовая действует на человека антигуманно, то есть, укрепляя все члены, ослабляет душу. С мной почему-то случилось наоборот, то есть душа в высшей степени окрепла, а члены ослабели, но я согласен, что и это антигуманно.



Ведь вот Искупитель даже, и даже Маме своей родной говорил: «Что мне до тебя?» А уж тем более мне – что мне до этих суетящихся и постылых?



Ведь в человеке не одна только физическая сторона; в нём и духовная сторона есть, и есть – больше того – есть сторона мистическая, сверхдуховная сторона. Так вот, я каждую минуту ждал, что меня, посреди площади, начнёт тошнить со всех сторон сразу.



Все голоса у всех певцов одинаково мерзкие, но мерзкие у каждого по-своему.



Отчего они все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчёркнуто грубы в те самые мгновенья, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих? Почему так?! О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив, и был бы так же ни в чём не уверен: ни в себе, ни в серьёзности своего места под небом – как хорошо бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! – всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам. «Всеобщее малодушие» - да ведь это спасение от всех бед, это панацея, это предикат величайшего совершенства!



Я весь как-то сник и растерял душу.



Пусть я дурной человек. Я вообще замечаю: если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грёз, и усилий – он очень дурной, этот человек. Утром плохо, а вечером хорошо – верный признак дурного человека. Вот уж если наоборот - если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнеможение – это уж точно человек дрянь, деляга и посредственность. Гадок мне этот человек. Не знаю как вам, а мне гадок.

Конечно, бывают и такие, кому одинаково любо и утром, и вечером, и восходу они рады, и заходу тоже рады, - так это уж просто мерзавцы, о них и говорить-то противно. Ну уж, а если кому одинаково скверно - и утром, и вечером, - тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченый подонок и мудозвон.



Я вынул из чемоданчика все, что имею, и все ощупал: от бутерброда до розового крепкого за рупь тридцать семь. Ощупал - и вдруг затомился я весь и поблек... Господь, вот Ты видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если б они мне дали того, разве нуждался бы я в этом? Смотри, Господи, вот: розовое крепкое за рупь тридцать семь...

И весь в синих молниях, Господь мне ответил:

- А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.

- Вот-вот! - отвечал я в восторге. -Вот и мне, и мне тоже - желанно мне это, но ничуть не нужно!



Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается ... глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза... Девальвация, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой - вот какие глаза в мире чистогана...

Зато у моего народа - какие глаза! Они постоянно навыкате, но никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла - но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной. В дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий - эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...



Мне очень вредит моя деликатность, она исковеркала мне мою юность. Моё детство и отрочество… Скорее так: это не деликатность, а просто я безгранично расширил сферу интимного – и сколько раз это губило меня…



«С такими позорными взглядами ты вечно будешь одиноким и несчастным».



Я остаюсь внизу, и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы - по плевку. Чтобы по ней подыматься, надо быть пидорасом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я - не такой.



У меня всё полосами, всё в жизни как-то полосами: то не пью неделю подряд, то пью потом сорок дней, потом опять четыре дня не пью, а потом опять шесть месяцев пью без единого роздыха…



Кому из вас в три года была известна буква «ю»? Никому; вы и теперь-то её толком не знаете.



Моё завтра светло. Да. Наше завтра светлее, чем наше вчера и наше сегодня. Но кто поручится, что наше послезавтра не будет хуже нашего позавчера?

«Вот-вот! Ты хорошо это, Веничка, сказал. Наше завтра и так далее. Очень складно и умно ты это сказал, ты редко говоришь так складно и умно.

И вообще, мозгов в тебе не очень много. Тебе ли, опять же, этого не знать? Смирись, Веничка, хотя бы на том, что твоя душа вместительнее ума твоего. Да и зачем тебе ум, коли у тебя есть совесть и сверх того вкус? Совесть и вкус – это уже так много, что мозги делаются прямо лишними.

А когда ты в первый раз заметил, Веничка, что ты дурак?»

«А вот когда. Когда я услышал одновременно сразу два полярных упрёка: и в скучности, и в легкомыслии. Потому что если человек умён и скучен, он не опустится до легкомыслия. А если он легкомыслен да умён – он скучным быть себе не позволит. А вот я, рохля, как-то сумел сочетать.

И сказать, почему? Потому что я болен душой, но не подаю и вида. Потому что с тех пор, как помню себя, я только и делаю, что симулирую душевное здоровье, каждый миг, и на это расходую все (все без остатка) и умственные, и физические, и какие угодно силы. Вот оттого и скушен… Всё, о чём вы говорите, всё, что повседневно вас занимает, - мне бесконечно посторонне. Да. А о том, что меня занимает, - об этом никогда и никому не скажу ни слова. Может, из боязни прослыть стебанутым, может ещё отчего, но всё-таки – ни слова.



Я не утверждаю, что мне – теперь – истина уже известна или что я вплотную к ней подошёл. Вовсе нет. Но я уж на такое расстояние к ней подошёл, с которого её удобнее всего рассмотреть.



Надо привыкнуть смело, в глаза людям, говорить о своих достоинствах. Кому же, как не нам самим, знать, до какой степени мы хороши?



- Во всей земле… во всей земле, от самой Москвы и до самых Петушков – нет ничего такого, что было бы для меня слишком многим…



- Ты… знаешь что, мальчик? ты не умирай… ты сам подумай (ты ведь уже рисуешь буквы, значит, можешь подумать сам): очень глупо умереть, зная одну только букву «ю» и ничего больше не зная… Ты хоть сам понимаешь, как это глупо?



И все, что они говорят – вечно живущие ангелы и умирающие дети, - все так значительно, что я слова их пишу длинными курсивами, а все, что мы говорим, - махонькими буковками, потому что это более или менее чепуха.



- Когда тебя нет, мальчик, я совсем одинок... Ты понимаешь?.. ты бегал в лесу этим летом, да?.. И, наверное, помнишь, какие там сосны?.. Вот и я, как сосна... Она такая длинная-длинная и одинокая-одинокая, вот и я тоже... Она, как я, - смотрит только в небо, а что у нее под ногами - не видит и видеть не хочет... Она такая зеленая и вечно будет зеленая, пока не рухнет. Вот и я - пока не рухну, вечно буду зеленым...

Или вот, например, одуванчик. Он все колышется и облетает от ветра, и грустно на него глядеть... Вот и я: разве я не облетаю? разве не противно глядеть, как я целыми днями все облетаю, да облетаю?..



Я стремился за ними мыслью, но как только устремлялся – сердце останавливалось в испуге. Помыслы – были, но не было намерений. Когда же являлись намерения – помыслы исчезали и хотя я устремлялся за ними сердцем, в испуге останавливалась мысль.



А какое мне дело! А вам – тем более! Пусть даже и не верна. Старость и верность накладывают на рожу морщины, а я не хочу, например, чтобы у нее на роже были морщины.



- И ты говоришь после этого, что ты одинок и непонят? Ты, у которого с т о л ь к о в душе и с т о л ь к о за душой!



Если уж мы прожили тридцать лет, надо попробовать прожить ещё тридцать, да, да. «Человек смертен» - таково моё мнение. Но уж если мы родились – ничего не поделаешь, надо немножко пожить… «Жизнь прекрасна» - таково моё мнение.



…то есть мужать до того предела, за которым следуют безумие и свинство.



Вы скажите: «Призвание это гнусно и ложно». А я вам скажу, я вам снова повторю: «Нет ложных призваний, надо уважать всякое призвание».



Нет, честное слово, я презираю поколение, идущее вслед за нами. Оно внушает мне отвращение и ужас. Максим Горький песен о них не споёт, нечего и думать. Я не говорю, что мы в их годы волокли с собою целый груз святынь. Боже упаси! – святынь у нас было совсем чуть-чуть. Но зато сколько вещей, на которые нам было не наплевать. А вот им – на всё наплевать.



Да. Больше пейте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма.



Мы не можем ждать милостей от природы. А чтобы взять их у неё, надо, разумеется, знать их точные рецепты. <…> Жизнь даётся человеку один раз, и прожить её надо так, чтобы не ошибиться в рецептах.



Пьющий просто водку сохраняет и здравый ум, и твёрдую память или, наоборот – теряет разом и то, и другое. А в случае со «Слезой комсомолки» просто смешно: выпьешь сто грамм, этой слезы, - память твёрдая, а здравого ума как не бывало. Выпьешь ещё сто грамм – и сам себе удивляешься: откуда взялось столько здравого ума? и куда девалась твёрдая память?



«Транс-цен-ден-тально»… - подумал я. – И давно это он его так?.. Нет, эти двое украсть не могли. Один из них, правда, в телогрейке, а другой спит, - значит, оба, в принципе, могли бы украсть. Но ведь один-то спит, а другой в коверкотовом пальто, - значит, ни тот, ни другой украсть не могли…»



И смотрит на меня, смотрит, разинув глаза и сощурив рот…



Я все могу понять, если захочу простить… У меня душа как у троянского коня пузо, многое вместит. Я всё прощу, если захочу понять. <…> Я если захочу понять, то всё вмещу. У меня не голова, а дом терпимости.



Он кидал в меня мысли, как триумфатор червонцы, а я едва-едва успевал их поднимать. «Ну, и…»

- Ну, и Николай Гоголь…

- Что Николай Гоголь?..

- Он всегда, когда бывал у Аксаковых, просил ставить ему на стол особый, розовый бокал…

- И пил из розового бокала?

- Да. И пил из розового бокала.

- А что пил?

- А кто его знает!.. Ну, что можно пить из розового бокала? Ну, конечно, водку…



Отчаянно пили! все честные люди России! а отчего пили? – с отчаяние пили! пили оттого, что честны, оттого, что не в силах были облегчить участь народа.



- Стоп! – прервал декабрист. - А разве нельзя не пить? Взять себя в руки – и не пить? Вот тайный советник Гёте, например, совсем не пил.

- Не пил? Совсем? – черноусый даже привстал и надел берет. – Не может этого быть!

- А вот и может. Сумел человек взять себя в руки – и ни грамма не пил…

- Вы имеете в виду Иоганна фон Гёте?

- Да. Я имею в виду Иоганна фон Гёте, который ни грамма не пил.

- Странно… А если б Фридрих Шиллер поднёс бы ему?.. бокал шампанского?

- Всё равно бы не стал. Взял бы себя в руки – и не стал. Сказал бы: не пью ни грамма.

Черноусый поник и затосковал. На глазах у публики рушилась вся система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящих натяжек. «Помоги ему, Ерофеев, - шепнул я сам себе, - помоги человеку. Ляпни какую-нибудь аллегорию или…»

- Так вы говорит: тайный советник Гёте не пил ни грамма? – я повернулся к декабристу. – А почему он не пил, вы знаете? Что его заставляло не пить? Все честные умы пили, а он – не пил? Почему? Вот мы сейчас едем в Петушки и почему-то везде остановки, кроме Есино. Почему бы им не остановиться и в Есино? А всё потому, что в Есино нет пассажиров, они все садятся или в Храпунове, или во Фрязеве. Да. Идут от самого Есина до самого Храпунова или до самого Фрязева – и там садятся. Потому что всё равно ведь поезд в Есино прочешет без остановки. Вот так поступал и Иоганн фон Гёте, старый дурак. Думаете,ему не хотелось выпить? Конечно хотелось. Так он, чтобы самому не скопытиться, вместо себя заставлял пить всех своих персонажей. Возьмите хоть «Фауста»: кто там не пьёт? всё пьют. Фауст пьёт и молодеет, Зибель пьёт и лезет на Фауста, Мефистофель только и делает, что пьёт и угощает буршей и поёт им «Блоху». Вы спросите: для чего это нужно было тайному советнику Гёте? Так я вам скажу: а для чего он заставил Вертера пустить себе пулю в лоб? Потому что – есть свидетельство – он сам был на грани самоубийства, но чтоб отделаться от искушения, заставил Вертера сделать это вместо себя. Вы понимаете? Он остался жить, но как бы покончил с собой. И был вполне удовлетворён. Это даже хуже прямого самоубийства, в этом больше трусости и эгоизма, и творческой низости…



Глупая, глупая природа, ни о чём она не заботится так рьяно, как о равновесии! Не знаю, нравственна ли эта забота, но она строго геометрична!



Первая любовь или последняя жалость – какая разница? Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства Он нам не заповедовал. Жалость и любовь к миру - едины. Любовь ко всякой прелести, ко всякому чреву. И ко плоду всякого черва – жалость.



Она вся была пьяна, снизу доверху, и берет у неё разъезжался.



«Сердцем, - орёт, - сердцем – да, люблю твою душу, но душою – нет, не люблю!!»



Моё недоумение разделяла вся Европа.



- …в Сибири не проживешь. В Сибири вообще никто не может, одни только негры живут. Продуктов им туда не завозят, выпить им нечего, не говоря уж «поесть». Только один раз в год им привозят из Житомира вышитые полотенца – и негры на них вешаются…



Что ж мне оставалось делать, как не идти в Париж? Прихожу. Иду в сторону Нотр-Дама, иду и удивляюсь: кругом одни бардаки. Стоит только Эйфелева башня, а на ней генерал де Голль, ест каштаны и смотрит в бинокль во все четыре стороны. А какой смысл смотреть, если во всех четырёх сторонах одни бардаки!..



Граница нужна для того, чтобы не спутать нации.



А я, сидя в своём президиуме, слушал эти прения и мыслил так: прения совершенно необходимы, но горазды необходимее декреты. Почему мы забываем то, чем должна увенчиваться всякая революция, то есть «декреты»? Например, такой декрет: обязать тётю Шуру в Поломах открывать магазин в шесть утра. Кажется, чего бы проще? – нам, облечённым властью, взять и заставить тётю Шуру открывать магазин в шесть утра, а не в девять тридцать! Как это раньше не пришло мне в голову!..

Или, например, декрет о земле: передать народу всю землю уезда, со всеми угодьями и со всякой движимостью, со всеми спиртными напитками и без всякого выкупа. Или так: передвинуть стрелку часов на два часа вперёд или полтора часа назад, всё равно, только бы куда-нибудь передвинуть. Потом: слово «чёрт» надо принудить снова писать через «о», а какую-нибудь букву вообще упразднить, только надо подумать, какую. И, наконец, заставить тётю Машу в Андреевском открывать магазин в пять тридцать утра, а не в девять…



…Летоисчисление – как думаешь? – сменим или оставим как есть?



- Тебе нравится, Вадя, наша революция?

- Да, - ответил Вадя, - она лихорадочна, но она прекрасна.

- Так… А насчёт Норвегии, Вадя, - насчёт Норвегии ничего не слышно?

- Пока ничего…А что тебе Норвегия?

- Как то есть что Норвегия?!.. В состоянии войны мы с ней или не в состоянии? Очень глупо всё получается. Мы с ней воюем, а она с нами не хочет… Если и завтра нас не начнут бомбить, я снова сажусь в президентское кресло – и тогда увидишь, что будет!..

- Садись, - ответил Вадя, - кто тебе мешает, Ерофейчик?.. Если хочешь садись…



Через два часа он испустил дух на руках у министра обороны. Он умер от тоски и от чрезмерной наклонности к обобщениями. Других причин вроде бы не было, а вскрывать мы его не вскрывали, потому что вскрывать было бы противно. А к вечеру того же дня все телетайпы миры приняли сообщения. «Смерть наступила вследствие естественных причин». Чья смерть, сказано не было, но мир догадывался.



…мне в пояс кланялись хлеба и улыбались васильки



«Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой – таково моё мнение. Да если она тебе и не нравится – она от этого быть тьмой не перестанет. Значит, остаётся один выход: принять эту тьму. С извечными законами бытия нам, дуракам, не совладать. <…> Ну, так и нечего требовать света за окном, если за окном тьма…»



«Человек не должен быть одинок» - таково моё мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он всё-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: «Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы – отдайте мне себя…»



Человек уединяется, чтобы поплакать. Но изначально он не одинок. Когда человек плачет, он просто не хочет, чтобы кто-нибудь был сопричастен его слезам. И правильно делает, ибо есть ли что-нибудь на свете выше безутешности?..



О, позорники! Превратили мою землю в самый дерьмовый ад – и слёзы заставляют скрывать от людей, а смех выставлять напоказ!.. О, низки сволочи! Не оставили людям ничего, кроме «скорби» и «страха», и после этого – и после этого смех у них публичен, а слеза под запретом!...



…сиплое, надтреснутое лицо, всё в слезах…



Я люблю, когда горят канделябры, хоть и не знаю толком, что это такое…



- Отведи глаза, пошляк, не смотри. Я мысли собираю, а ты – смотришь.



Пламенел закат, и лошади вздрагивали, и где то счастье, о котором пишут в глазах?



Ведь у каждого свой вкус - один любит распускать сопли, другой утирать, третий размазывать.



…теперь уже все во мне содрогалось – и лицо, и одежда, и души, и мысли.



Если каждая пятница моя будет и впредь такой, как сегодняшняя, - я удавлюсь в один из четвергов!..



И если я когда-нибудь умру – а я умру очень скоро, я знаю, - умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри постигнув, но не приняв, - умру, и Он меня спросит: «Хорошо ли было тебе там? Плохо ли тебя было?» - я буду молчать, опущу глаза и буду молчать…



Ибо жизни человеческая не есть ли минутное окосение души? и затмение души тоже. Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой меньше. И на кого как действует: один смеется в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только ещё начинает тошнить



Что тебе осталось? утром – стон, вечером – плач, ночью – скрежет зубовный… И кому, кому в мире есть дело до твоего сердца? Кому?.. Вот, войди в любой петушинский дом, у любого порога спроси: «Какое вам дело до моего сердца?» Боже мой…



Но есть ли там весы или нет – всё равно – на тех весах вздох и слеза перевесят расчёт и умысел. Я это знаю твёрже, чем вы что-нибудь знаете. Я много прожил, много перепил и продумал – и знаю, что говорю. Все ваши путеводные звёзды катятся к закату, а если и не катятся, то едва мерцают. Я не знаю вас, люди, я вас плохо знаю, я редко на вас обращаю внимание, но мне есть дело до вас: меня занимает, в чём теперь ваша душа, чтобы знать наверняка, вновь ли возгорается звезда Вифлееме или вновь начинает меркнуть, а это самое главное. Потому что все остальные катятся к закату, а если и не катятся, то едва мерцают, а если даже и сияют, то не стоят и двух плевков.