Гибель Богов Ник Перумов 1991. * Он не умел понять многого из того, что видел глазами, слышал ушами и постигал разумом – и потому не боялся. читать дальше
* Смертный грех для истинного воина оставить без погребения тело храбро сражавшегося. * Почему все женщины вообще – и волшебницы в частности – так любят совать свой нос в чужие дела? (Хедин) * Без телесной оболочки Магу не обойтись: но, Великий Дух, сколько же от неё порой неудобств!.. Впрочем, равно как и удовольствия. * Люди, словно в возмещение за краткость их земного пути, порой наделяются странными талантами, один из них – искусство внутреннего молчания и молниеносной смены мыслей. * Нелюдь нападает либо сразу, либо не нападает вообще. * В природе ель произрастает от ели, у волка появляются волчата, всё живое рождает себе подобное. В Магии же нечто, как правило, дает начало своей противоположности. * Без умения подчиняться не будет и умения повелевать. (Хедин) * Утро вечера хоть и не мудренее, но на свежую голову легче думается. (Хрофт) * С теми, кто сильнее тебя, слово блюди свято. * Лес – это ведь не просто беспорядочно торчащие из земли сосны да елки. Это огромное, но вместе с тем единое существо, с невообразимо сложными и труднопостижимыми языком и сознанием, обладающее огромной силой. * Сейчас он растерян, и это плохо – надо уметь ненавидеть своих врагов вне зависимости от того, что они говорят. * Все, кто хоть что-то умеет, от чужих глаз своё умение пуще золота прячут. (Хаген) * Судьба любит играть в кошки-мышки, обольщая призраком легкой удачи. (Хедин) * Где дух ютится, там и человеку место, глядишь, сыщется. А вот где духов вовсе нет, там, говорят, и люди долго не выдержат. (Бран) * В молодости часто делаешь что-нибудь, сам не зная зачем, из чистого любопытства, а потом твои создания неожиданно оказываются наделенными совершенно неожиданными свойствами. * Одно из маленьких преимуществ Мага – порой знать многое наперед, когда не можешь объяснить, откуда пришло это знание. * Лучше смерть, чем позор плена. (Сигрлинн) * Я могу быть только первым – или мне вовсе не надо таких почестей! (Хаген) * Если не уверен – на бой не выходи. (Хедин) * Никакая часть не может превзойти мощью целое. * Вечны как горечь поражений, так и воспоминания о блаженстве. * На земле не может стоять вечный день, она тоже нуждается в отдыхе. (Орлангур) * Астральная Война хороша тем, что в ней нельзя убить того, кто о ней ничего не ведает, для кого слово «астрал» - не более, ч ем пустой звук; двойники таких неуязвимы, ибо невозможно сразить призрака, если в него самого не заложено знание его смерти. * Кулак – знак угрозы. * То, что Маги моего Поколения взялись за два дела сразу, говорило о том, что они не были уверены в успехе ни одного, ни другого. * Свет и Тьма. Эти Начала равновелики, и ни одно из них нельзя назвать однозначно хорошим или дурным; цвет же – это не более чем символ. * Только не учел, что десять веков среди людей и прочих Младших Народов – это существенно больше, чем сто тысячелетий в покоях Замка Всех Древних. Он не знал, что значит драться за свою жизнь. * Чем ближе враг, тем больше шансов, что твоя заранее заготовленная внезапная атака удастся. * Всесильных не существует и быть не может. (Хедин) * Чем тверже предмет, тем он более хрупок. * Внутренности горы были тщательно укрыты мощным заклинанием. По-моему, это не лучший способ что-либо спрятать – всякое заклятье, тем более сильное, можно обнаружить, и тогда становится ясно, что здесь что-то прятали, и тогда – рано или поздно – наложенные чары будут расшифрованы и сняты. * Запретить людям и прочим самим решать свои споры – пусть порою и силой – значит окончательно превратить их в наш покорный домашний скот. (Хрофт) * Сознание тех, кто прошел тяжкий путь земного существования и влился в него, стало таким, что способно само помогать тем, кто живет. Не властвовать над ними, нет – но именно помогать, склоняя к утишению гибельных страстей и особенно властолюбия. (Орлангур)
* Вечность имеет обыкновение проходить очень быстро.
Такий він весь тонкий, голубокровий, інтелектуальній, лінивий і йобнутий (с)
Мы почувствовали как влияет на нас Бовуар Я не прикасался к тебе под влиянием Ницше Ты намекала мне на Камю
Камю Мы оба боялись исхода Кафки Но я набрался Сократовской смелости прижимая к себе.
Мы оба смеялись над Фромом И плевали на Зеланда Восхваляя Гюго Мы оба растворились в Де Саде Занимались анализом часами С перерывом на Канта Оба похудели как Оруэлл Веря что доберёмся до Бродского и не умрём по пути к Хайдеггеру
Нежным касанием провёл по твоим волосам рукой Ты сказала что Моэм не мой герой Я приставил тебя к стене и ударил Ты плюнула мне в лицо,поцеловав Нам не нужны реальные жизни Это обман,Шопенгауэр, так сказал
После сплелись в Фрейдовской страсти Нежности Остин! Словами Хемингуэя! Безумием Бёрджесса! Впуская в себя лишь порывы Паланика! Ты кричала,стонала шёпотом говорила об Эдгаре Аллане По Мы прочитали друг друга. И утром переродились вновь.
Единственным утешением было погружение в себя. Вместо того чтобы отворачиваться от душевной боли, нужно зарыться в нее, натянуть на себя, как теплое пальто в промозглый день. В утрате есть некое умиротворение, в смерти – возвышенность, в раскаянии – свобода.
Пыталась вызвать у людей положительные эмоции, а вызвала панику, наряд полиции и Сатану.
Неделю спустя Смок очутился среди беспорядочно нагроможденных горных цепей южнее Индейской реки. На хребте между этой рекой и Клондайком он бросил сани и навьючил груз на своих собак. Шесть громадных собак несли каждая по пятьдесят фунтов, и на спине Смока была точно такая же ноша.Он шел впереди по рыхлому снегу, утаптывая его лыжами, а за ним вереницей пробирались собаки. Он полюбил эту жизнь, эту суровую полярную зиму, молчаливую пустыню и беспредельные снежные пространства, по которым не ступала еще нога человека. Кругом возвышались ледяные вершины гор, безымянных, незанесенных на карты. Его глаз ни разу не уловил и следов дымка, поднимающегося в неподвижном воздухе долин от охотничьего лагеря. Он шел один среди задумчивого покоя нетронутой пустыни, и одиночество не тяготило его. Он любил все это - и тяготы трудового дня, и грызню волкодавов, и приготовления к ночлегу в долгие сумерки, и мерцание звезд над головой, и пышное зрелище северного сияния.
— Ну, дружище, ты меня удивляешь. Я имею в виду, ну, что ты ведь мусульманин — я думал, это означает, что ты креационист. — Ой, не надо. — Саркар поморщился. — Я не настолько глуп, чтобы игнорировать палеонтологическую летопись. <...> Твоя религия учит, что мы были созданы по образу и подобию Бога. Разумеется, это же просто смешно — к чему Богу, например, пупок. Для меня «созданы по его образу» в принципе означает всего-навсего, что Он задал критерии отбора — образ цели, — и мы воплотились именно в ту форму, которая и была угодна.
"Не огорчаюсь, если люди меня не понимают, огорчаюсь, если я не понимаю людей." Конфуций
— Ну-с, Кузьма Павлович, мы угощаем знаменитого артиста! Сооруди сперва водочки… читать дальше
К закуске чтобы банки да подносы, а не кот наплакал.
— Слушаю-с.
— А теперь сказывай, чем угостишь.
— Балычок получен с Дона… Янтаристый… С Кучугура. Так степным ветерком и пахнет…
— Ладно. Потом белорыбка с огурчиком…
— Манность небесная, а не белорыбка. Иван Яковлевич сами на даче провешивали. Икорка белужья парная… Паюсная ачуевская — калачики чуевские. Поросеночек с хреном…
— Я бы жареного с кашей, — сказал В.П. Далматов.
— Так холодного не надо-с? И мигнул половому.
— Так, а чем покормишь?
— Конечно, тестовскую селянку, — заявил О.П. Григорович.
— Селяночку — с осетриной, со стерлядкой… живенькая, как золото желтая, нагулянная стерлядка, мочаловская.
— Расстегайчики закрась налимьими печенками..
— А потом я рекомендовал бы натуральные котлетки а ля Жардиньер. Телятина, как снег, белая. От Александра Григорьевича Щербатова получаем-с, что-то особенное…
— А мне поросенка с кашей в полной неприкосновенности, по-расплюевски, — улыбается В.П. Далматов.
— Всем поросенка… Да гляди, Кузьма, чтобы розовенького, корочку водкой вели смочить, чтобы хрумтела.
— А вот между мясным хорошо бы лососинку Грилье, — предлагает В. П. Далматов.
— Лососинка есть живенькая. Петербургская… Зеленцы пощерботить прикажете? Спаржа, как масло…
— Ладно, Кузьма, остальное все на твой вкус… Ведь не забудешь?
— Помилуйте, сколько лет служу!
И оглянулся назад.
В тот же миг два половых тащат огромные подносы. Кузьма взглянул на них и исчез на кухню.
Моментально на столе выстроились холодная смирновка во льду, английская горькая, шустовская рябиновка и портвейн Леве № 50 рядом с бутылкой пикона. Еще двое пронесли два окорока провесной, нарезанной прозрачно розовыми, бумажной толщины, ломтиками. Еще поднос, на нем тыква с огурцами, жареные мозги дымились на черном хлебе и два серебряных жбана с серой зернистой и блестяще-черной ачуевской паюсной икрой. Неслышно вырос Кузьма с блюдом семги, украшенной угольниками лимона.
— Кузьма, а ведь ты забыл меня.
— Никак нет-с… Извольте посмотреть. На третьем подносе стояла в салфетке бутылка эля и три стопочки.
— Нешто можно забыть, помнлуйте-с!
Начали попервоначалу «под селедочку».
— Для рифмы, как говаривал И.Ф. Горбунов: водка — селедка.
Потом под икру ачуевскую, потом под зернистую с крошечным расстегаем из налимьих печенок, по рюмке сперва белой холодной смирновки со льдом, а потом ее же, подкрашенной пикончиком, выпили английской под мозги и зубровки под салат оливье…
После каждой рюмки тарелочки из-под закуски сменялись новыми…
Кузьма резал дымящийся окорок, подручные черпали серебряными ложками зернистую икру и раскладывали по тарелочкам. Розовая семга сменялась янтарным балыком… Выпили по стопке эля «для осадки». Постепенно закуски исчезали, и на месте их засверкали дорогого фарфора тарелки и серебро ложек и вилок, а на соседнем столе курилась селянка и розовели круглые расстегаи.
— Селяночки-с!..
И Кузьма перебросил на левое плечо салфетку, взял вилку и ножик, подвинул к себе расстегай, взмахнул пухлыми белыми руками, как голубь крыльями, моментально и беззвучно обратил рядом быстрых взмахов расстегай в десятки узких ломтиков, разбегавшихся от цельного куска серой налимьей печенки на середине к толстым зарумяненным краям пирога.
— Розан китайский, а не пирог! — восторгался В.П. Далматов.
— Помилуйте-с, сорок лет режу, — как бы оправдывался Кузьма, принимаясь за следующий расстегай. — Сами Влас Михайлович Дорошевич хвалили меня за кройку розанчиком.
— А давно он был?
— Завтракали. Только перед вами ушли.
— Поросеночка с хреном, конечно, ели?
— Шесть окорочков под водочку изволили скушать. Очень любят с хренком и со сметанкой.
Компания продолжала есть, а оркестрион в соседнем большом зале выводил:
Вот как жили при Аскольде
Наши деды и отцы… (Владимир Гиляровский. "Москва и москвичи")
"Не огорчаюсь, если люди меня не понимают, огорчаюсь, если я не понимаю людей." Конфуций
На чугунных рельсах царило суетливое оживление — делегация маленького народца встречала поезд.читать дальше
Эти разнообразные создания, которых не счесть по количеству типов и разновидностей, были поражены прогрессом куда больше всех остальных. Паровоз ка-га они считали чем-то вроде огромного и ужасного божества. Поэтому частенько собирались маленькими демонстрациями, выбирались на рельсы, чтобы приветствовать гремящее чудовище, и, разумеется, гибли десятками, раздавленные многотонной машиной и ошпаренные паром. Никто не собирался экстренно тормозить из-за каких-то безымянных блох, выбравшихся на пути.
Малыши по случаю торжественной встречи обрядились в парадные наряды, сплетенные из цветов и травы, а малышки напялили свои лучшие платьица, сотканные из дымчатой паутины и обрывков одежды огородного пугала. Один кудрявый карапуз не нашел ничего лучше, как проделать в коробке из-под махорочного табака «Магарский ванильный» отверстия, просунул туда руки и ноги и, очень гордый собой, махал разноцветным флажком.
— Могучий дымледым! Шипящий паропар! — пищали они, прыгая кто во что горазд. — Трясущий рельсоход! Гремящий чух-чух-чух! Великий ту-ту-ту!
— Эй! Вы! — сказал я, подобрав самый грозный и сердитый из множества своих голосов. — Уходите прочь! Немедленно!
Они тут же притихли. Одна из малышек, с пурпурными стрекозиными крылышками, ойкнула и упала с рельса. Остальные тут же опустили флаги, цветы и серебристые конфетные фантики. Все воззрились на меня, раскрыв рты, словно кролики на удава.
— Живо! — прикрикнул я, для острастки сверкнув глазами. Несколько козявок начали расстроенно хлюпать носами, а та, у которой юбочка была сшита из желтого березового листочка, разревелась.
— Ну во-о-о-от, — расстроено пропищал кудрявый паренек в коробке из-под махорки, кажется, самый главный в этой компании.
Он чихнул, вытер курносый красный нос кулачком и с трудом слез с рельса. Следом за ним, ревя точно белуги, потянулись все остальные.
— И чтобы я вас здесь больше не видел! — крикнул я им вслед. — Ни сегодня, ни завтра, никогда!
Они не ответили и, шурша, словно мышки, скрылись в сухой траве.
— Какое тебе дело до этой мелочи? — спросил Стэфан.
— Не хочу, чтобы у меня на глазах в небытие отправилось больше трех десятков душ.
— Тоже мне души, — проворчал амнис- Всех в один наперсток уложить можно и другим накрыть. Не понимаю я этих таракашек. Не могут найти себе более легкий способ для самоубийства? Вечно лезут то под поезд, то под трамвай, то на провода пикли.
— Они слишком наивны, добры и доверчивы, чтобы понимать, какую опасность представляют все эти штуки, — вздохнул я, отходя от края.
Я люблю маленький народец. Во всяком случае, большинство из них. Мне неприятно видеть, как погибают эти создания Всеединого. В последние годы их смерть превратилась почти в стихийное бедствие, но окружающим ровным счетом плевать на какую-то едва видимую под ногами мелюзгу, когда есть дела поважнее и покрупнее. Алексей Пехов. "Пересмешник".
что стоит одиночество без конца и жизнь без любви?
«Однажды товарищ Бурак спросил: «Какой твой самый большой страх?» Я ответил: «Потерять себя». В этих словах он прочитал опасение по поводу того, что сойду с ума. На самом деле «потерять себя» значит утратить главные функции души - умение любить, верить, понимать, делиться. Это то, что должно быть в каждом из нас. Это то, что мы должны в себе развивать.»
"Не огорчаюсь, если люди меня не понимают, огорчаюсь, если я не понимаю людей." Конфуций
На разрисованных райскими цветами тарелках с черной широкой каймой лежала тонкими ломтиками нарезанная семга, маринованные угри. На тяжелой доске кусок сыра со слезой, и в серебряной кадушке, обложенной снегом, — икра. Меж тарелками несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика с разноцветными водками. Все эти предметы помещались на маленьком мраморном столике, уютно присоединившемся к грома резного дуба буфету, изрыгающему пучки стеклянного и серебряного света. Посреди комнаты — тяжелый, как гробница, стол, накрытый белой скатертью, а на ней два прибора, салфетки, свернутые в виде папских тиар, и три темных бутылки.
Зина внесла серебряное крытое блюдо, в котором чт чало. Запах от блюда шел такой, что рот пса немедленно наполнился жидкой слюной. "Сады семирамиды"! — Подумал он и застучал по паркету хвостом, как палкой.
- Сюда их, — хищно скомандовал Филипп Филиппович. — Доктор Борменталь, умоляю вас, оставьте икру в покое. И если хотите послушаться доброго совета: налейте не английской, а обыкновенной русской водки.
Красавец тяпнутый — он был уже без халата в приличном черном костюме — передернул широкими плечами, вежливо ухмыльнулся и налил прозрачной.
- Ново-благословенная? — Осведомился он.
- Бог с вами, голубчик, — отозвался хозяин. — Это спирт. Дарья Петровна сама отлично готовит водку.
- Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают, что очень приличная — 30 градусов.
- А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30, это, во-первых, — а во-вторых, — бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать — что им придет в голову?
- Все, что угодно, — уверенно молвил тяпнутый.
- И я того же мнения, — добавил Филипп Филиппович и вышвырнул одним комком содержимое рюмки себе в горло, — …Мм… Доктор Борменталь, умоляю вас, мгновенно эту штучку, и если вы скажете, что это… Я ваш кровный враг на всю жизнь. "От севильи до гренады…".
Сам он с этими словами подцепил на лапчатую серебряную вилку что-то похожее на маленький темный хлебик. Укушенный последовал его примеру. Глаза Филиппа Филипповича засветились.
- Это плохо? — Жуя, спрашивал Филипп Филиппович. — Плохо? Вы ответьте, уважаемый доктор.
- Это бесподобно, — искренно ответил тяпнутый.
- Еще бы… Заметьте, Иван Арнольдович, холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими. А из горячих московских закусок — это первая. Когда-то их великолепно приготовляли в славянском базаре. На, получай.
- Пса в столовой прикармливаете, — раздался женский голос, — а потом его отсюда калачом не выманишь.
- Ничего. Бедняга наголодался, — Филипп Филиппович на конце вилки подал псу закуску, принятую тем с фокусной ловкостью, и вилку с грохотом свалил в полоскательницу.
Засим от тарелок поднимался пахнущий раками пар; пес сидел в тени скатерти с видом часового у порохового склада. А Филипп Филиппович, заложив хвост тугой салфетки за воротничок, проповедовал:
- Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте себе — большинство людей вовсе есть не умеют.Нужно не только знать что с’есть, но и когда и как. (Филипп Филиппович многозначительно потряс ложкой). И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет — не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И — боже вас сохрани — не читайте до обеда советских газет.
- Гм… Да ведь других нет.
- Вот никаких и не читайте. (М. Булгаков , "Собачье сердце", глава3)
— Юра, это огромное преимущество, что ты русский, а не изъян, как думают они, выросшие в стране, которая пухнет от сознания собственного величия, не понимая, что это провинциально. Ты космополит, ты двуязычен и бикультурен. Тебе нужна профессия, в которой это дает максимум конкурентных преимуществ. Ты должен стать финансистом или юристом. Даже врачом, хотя врачом ты, конечно, быть не хочешь. Ты же понимаешь, что конкуренция — это ценность, — твердила мать, не видя, что после слов «ты должен» сын отключился, а после слов «ты же понимаешь» в нем закипела бессильная злоба. — Мам, я не хочу ни с кем конкурировать… — Юра тут же пожалел о сорвавшихся с языка слов, влекущих за собой неизбежное продолжение дискуссии с матерью. Уж она-то всю жизнь всегда и со всеми конкурировала. — Ты разве не хочешь стать инвестиционным банкиром и в двадцать пять зарабатывать сто тысяч, а в тридцать — полмиллиона? — Полмиллиона хочу…. — Для этого я и вывернулась наизнанку, чтобы ты учился в Saint Albans School, а теперь поступил в Wharton School of Economics, в крайнем случае в университет Berkeley. — Лучше бы ты не выворачивалась наизнанку, там нет ничего красивого… — Хочешь мне хамить? — А как ты собираешься платить за такой университет? — Найду, как… — отвечала мать, а сын думал, что и правда, найдет. Будет отказывать себе, папе и бабушке во всем. И от этой жертвенности, ему совсем ненужной, ее требовательность лишь возрастет, его собственное чувство вины, что он не оправдывает ее надежд, — тоже. Это ему тоже не нужно! Не нужно, как они не понимают! Ему нужна Эрин и спокойная жизнь в маленьком городке.
Уж если совершать преступления, то надо их совершать с радостью: а без этого что в них хорошего; если их хоть чем нибудь можно оправдать, так только этим
Если на клетке слона прочтешь надпись: "Буйвол", не верь глазам своим! (с) Козьма Прутковский
- Наверно, у него ореховая скорлупа набилась в ботинки, а в волосах застряли вишнёвые косточки. Это не так уж приятно! - Пустяки, дело житейское, - успокоил Малыша Карлсон. - Если человеку мешает жить только ореховая скорлупа, попавшая в ботинок, он может считать себя счастливым.
У меня первый признак гриппа — это когда я начинаю себя жалеть.
Все утро учила роль маляра, которую прислали с телевидения. Идиотская роль в идиотском сериале. Но когда самолет идет на аварийную посадку, не размышляешь о качестве аэродрома.
У меня есть друг — шахматист. Этот чудак всегда так долго думает перед первым ходом, что попадает в цейтнот еще до начала игры. И как-то он объяснил мне: «Когда сидишь перед доской с нетронутыми фигурами, ощущаешь такое количество возможностей. Так жаль соглашаться на знакомый ход. Ну, сделаю ход е2-е4, а он ответит я уже знаю как. И мы разыграем «Сицилианскую», и я у него выиграю. Ну и что? А хочется и «Сицилианскую», и «Индийскую», и «Ферзевой». О, если бы играть сразу несколько партий! О, если бы жить сразу несколько жизней!.. И сразу несколько «последних дней»!..
Теперь у него было только одно счастье — ежедневно слушать по телефону ее голос. Он не мог жить без ее голоса. Но треклятая судьба: у нее не было телефона. Этот чертов дом на окраине Ленинграда готовились телефонизировать через тысячу лет.
~ Когда ты чего-нибудь желаешь очень сильно, вся Вселенная помогает тебе достигнуть этого. (c)~
Я ненавижу сочувствие. Я хочу понимания. Даже если я до боли другая. Проклятая, презираемая, шокирующая, извращенная и первая в очереди на сожжение на костре.
«Пфуль был один из тех безнадежно, неизменно, до мученичества самоуверенных людей, которыми только бывают немцы, и потому именно, что только немцы бывают самоуверенными на основании отвлеченной идеи - науки, то есть мнимого знания совершенной истины. Француз бывает самоуверен потому, что он почитает себя лично, как умом, так и телом, непреодолимо-обворожительным как для мужчин, так и для женщин. Англичанин самоуверен на том основании, что он есть гражданин благоустроеннейшего государства в мире и потому, как англичанин, знает всегда, что ему делать нужно, и знает, что все, что он делает, как англичанин, несомненно хорошо. Итальянец самоуверен потому, что он взволнован и забывает легко и себя и других. Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, чтобы можно было вполне знать что-нибудь. Немец самоуверен хуже всех, тверже всех и противнее всех, потому что он воображает, что знает истину, науку, которую он сам выдумал, но которая для него есть абсолютная истина».
У тьмы нет предпочтений, как нет и чувств, или эмоций. Как же должна удивляться тьма тем из нас, кто легко пробирается через ее закоулки! Я могу научить тебя, как проходить сквозь тьму, так что вскоре ты уже будешь танцевать через нее. Ползущий через тьму отвергает страх; танцующий через нее утверждает силу.